Неточные совпадения
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села
на постель подле и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и
замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
Соня упала
на ее труп, обхватила ее руками и так и
замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
Раскольников шел подле него. Ноги его ужасно вдруг ослабели,
на спине похолодело, и сердце
на мгновение как будто
замерло; потом вдруг застукало, точно с крючка сорвалось. Так прошли они шагов сотню, рядом и опять совсем молча.
В ужасе приподнялся он и сел
на своей постели, каждое мгновение
замирая и мучаясь.
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще
на свете!.. — Голос его
замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют
на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать
на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
Он не договорил, а она, как безумная, бросилась к нему в объятия и, как вакханка, в страстном забытьи
замерла на мгновение, обвив его шею руками.
Он припал к ее руке лицом и
замер. Слова не шли более с языка. Он прижал руку к сердцу, чтоб унять волнение, устремил
на Ольгу свой страстный, влажный взгляд и стал неподвижен.
Отчего же Ольга не трепещет? Она тоже шла одиноко, незаметной тропой, также
на перекрестке встретился ей он, подал руку и вывел не в блеск ослепительных лучей, а как будто
на разлив широкой реки, к пространным полям и дружески улыбающимся холмам. Взгляд ее не зажмурился от блеска, не
замерло сердце, не вспыхнуло воображение.
Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если
на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился,
на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и
замирала в апатии или в дремоте.
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее
на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что
на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него
замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что я не могу поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
Так он и не додумался до причины; язык и губы мгновенно
замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека.
Да слово утешения
Замрет на языке,
И словно как обиженный
Уйдешь домой…
Услыхав это, я
замер на своем месте.
Долли, Чириков и Степан Аркадьич выступили вперед поправить их. Произошло замешательство, шопот и улыбки, но торжественно-умиленное выражение
на лицах обручаемых не изменилось; напротив, путаясь руками, они смотрели серьезнее и торжественнее, чем прежде, и улыбка, с которою Степан Аркадьич шепнул, чтобы теперь каждый надел свое кольцо, невольно
замерла у него
на губах. Ему чувствовалось, что всякая улыбка оскорбит их.
«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков», смиренно и певуче ответил старичок-священник, продолжая перебирать что-то
на аналое. И, наполняя всю церковь от окон до сводов, стройно и широко поднялся, усилился, остановился
на мгновение и тихо
замер полный аккорд невидимого клира.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам, становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только
на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками, начала другой и вдруг вздрогнула и
замерла.
Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась
на свой пост ожидания и опять
замерла, повернув
на бок голову и насторожив одно ухо.
— Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, очевидно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух свояков, менее похожих друг
на друга, — сказал он с тонкою улыбкой. — Один подвижной, живущий только в обществе, как рыба в воде; другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий
на всё, но, как только в обществе, так или
замрет или бьется бестолково, как рыба
на земле.
«Ну как скажет
на два дня», — думала она, и сердце у ней
замирало.
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял
на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени,
замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив
на земле человек.
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить
на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и
замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?
Земский Федосеич усердно хлопотал около них и, вероятно, успел бы уговорить их удалиться, если б мы замешкались в сарае, но, увидев нас, он вытянулся в струнку и
замер на месте.
Андрюша так и
замер на месте.
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто
замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь
на мгновенье, в свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом.
Ночь была тихая, славная, самая удобная для езды. Ветер то прошелестит в кустах, закачает ветки, то совсем
замрет;
на небе кое-где виднелись неподвижные серебристые облачка; месяц стоял высоко и ясно озарял окрестность. Я растянулся
на сене и уже вздремнул было… да вспомнил о «неладном месте» и встрепенулся.
Он плясал; то с удальством потряхивал, то, словно
замирая, поводил маленькой лысой головкой, вытягивал жилистую шею, топотал ногами
на месте, иногда, с заметным трудом, сгибал колени.
Силинчи стала смотреть червей и увидала, что когда они
замирают, то
на них бывает паутина. Она размотала эту паутину, спряла ее в нитки и соткала шелковый платок. Потом она приметила, что черви водятся
на тутовых деревьях. Она стала собирать лист с тутового дерева и кормить им червей. Она развела много червей и научила свой народ, как водить их.
Он почти всегда безошибочно избирал для своего тоста момент, когда зрелые люди тяжелели, когда им становилось грустно, а молодежь, наоборот, воспламенялась. Поярков виртуозно играл
на гитаре, затем хором пели окаянные русские песни, от которых
замирает сердце и все в жизни кажется рыдающим.
Но, перегруженный впечатлениями, он вообще как будто разучился думать;
замер паучок, который ткет паутину мысли. Хотелось поехать домой,
на дачу, отдохнуть. Но ехать нельзя было, Варавка телеграммой просил подождать его приезда.
Утром, сварив кофе, истребили остатки пищи и вышли
на улицу. Было холодно, суетился ветер, разбрасывая мелкий, сухой снег, суетился порывисто минуту, две, подует и
замрет, как будто понимая, что уже опоздал сеять снег.
Сразу стало тише, люди как будто испугались,
замерли на минуту, глядя
на лошадей и Самгина, потом осторожно начали подходить к нему.
Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу
на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и
замерло.
Взглянув
на такую дорогу, непременно скажешь, что по ней ни пройти, ни проехать нельзя, но проскакать можно; и якут скакал во всю прыть, так что дух
замирает.
«Отдай якорь!» — раздалось для нас в последний раз, и сердце
замерло и от радости, что ступаешь
на твердую землю, чтоб уже с нею не расставаться, и от сожаления, что прощаешься с морем, чтобы к нему не возвращаться более.
Мы все, сколько нас ни было
на корабле,
замерли от страха и ждали, что будет.
Видно было, как вздрогнула
на лице его какая-то административная жилка, дрожала-дрожала и вдруг
замерла… Глуповцы в смятении и испуге повскакали с своих мест.
Другая половина слова
замерла на устах рассказчика…
Он подозревал тогда весьма верно, что она и сама находится в какой-то борьбе, в какой-то необычайной нерешительности,
на что-то решается и все решиться не может, а потому и не без основания предполагал,
замирая сердцем, что минутами она должна была просто ненавидеть его с его страстью.
Штабс-капитан стремительно кинулся через сени в избу к хозяевам, где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: «Умри!» И тот вдруг завертелся, лег
на спину и
замер неподвижно всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики смеялись, Илюша смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, «маменьке». Она расхохоталась
на собаку и принялась щелкать пальцами и звать...
И минуты он не смог выстоять, поставил ящик
на комод и прямо, холодея и
замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
Ехала я сюда с Тимофеем и все-то думала, всю дорогу думала: «Как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг
на друга будем?..» Вся душа
замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил.
— Прыгай, Перезвон, служи! Служи! — завопил Коля, вскочив с места, и собака, став
на задние лапы, вытянулась прямо пред постелькой Илюши. Произошло нечто никем не ожиданное: Илюша вздрогнул и вдруг с силой двинулся весь вперед, нагнулся к Перезвону и, как бы
замирая, смотрел
на него.
Она как была, сидя
на сундуке, когда он вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и, выставив пред собою руки, как бы желая защититься, так и
замерла в этом положении.
Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть, и Смердяков в самом деле болен и что услышать его некому, но инстинктивно притаился,
замер на месте и стал прислушиваться.
Но зазвонил колокольчик. Присяжные совещались ровно час, ни больше, ни меньше. Глубокое молчание воцарилось, только что уселась снова публика. Помню, как присяжные вступили в залу. Наконец-то! Не привожу вопросов по пунктам, да я их и забыл. Я помню лишь ответ
на первый и главный вопрос председателя, то есть «убил ли с целью грабежа преднамеренно?» (текста не помню). Все
замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил...
Коля грозно взглядывал
на несчастного пса, и тот опять
замирал в послушном оцепенении.
Нехлюдов уставился
на свет горевшей лампы и
замер. Вспомнив всё безобразие нашей жизни, он ясно представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались
на этих правилах, и давно не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел вдруг успокоение и свободу.
Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к столику,
на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар вышел
на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам,
замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
Сжавшись в комок, он сидел неподвижен: ноги, руки не шевелились, точно
замерли, глаза смотрели
на все покойно или холодно.
Она стала
на пороге часовни
на колени, закрыла руками лицо и
замерла неподвижно… Райский тихо подошел к ней сзади.